Остров
журнал для ребят и взрослых


№13

Обложка «Острова» (16,6 Кб)

МОСКВА
ДЕКАБРЬ 2000


Содержание

  ПРОЗА

  Петр Батурницев.     Опус о сочинении опуса
  Анна Десницкая.      Немощность человека
  Николай Дронин.      Подарок
  Полина Канюкова.     Чудо
  Александр Плетнев.   Эксперимент
  Станислав Сироткин.  Вдохновенное описание контрольной
  Алексей Соколов.     Наваждение

  СТИХИ

  Татьяна Маркова
  Александр Плетнев
  Вера Павлова

  СКАЗКИ

  Мария Баратова.      Бутерброд
  Павел Дмитриев.      Старуха
  Николай Поплавка.    Поросенок

  ЭТЮДЫ

  Александр Исаев
  Полина Канюкова

  ПО-МОЕМУ!

  Мария Данилина.      Мой всемогущий друг
  Анна Королева.       Не только о лошадях
  Илья Кондратьев.     Деньги в жизни человека
  Эмин Мамишов.        Я бы сделал так

  У КНИЖНОЙ ПОЛКИ

  Петр Батуринцев.     «Дюна» Фрэнка Герберта

  НА ВЕЧНОМ ПРИКОЛЕ

  Фразы из школьных сочинений, случаи на уроках

Наш адрес: 105318, Москва, ул.Ткацкая, д.28/14, Цент- ральная детcкая библиотека №65, литобъеди- нение «Кот в мешке». E-mail: kapvit@rusf.ru; Fidonet: 2:5020/194.78 Website: http://cat-bag.newmail.ru/cat-bag Рисунок © Иван Кучумов на обложке
Стихи СТИХИ

Татьяна Маркова

* * *
Маленький, скромный кленовый листочек Лежит на дороге и плачет тихонько - никто не берет, А маленький листик погибнет, умрет. Ура Осенью кошке тоскливо, Скучно бродить по перилам. Ободранный хвост, замерзшие лапы, И все при себе, а душа вся в мечте.

Александр Плетнев

* * *
В небе полная луна, Красоты она полна И висит над головой, Свет бросая пред собой. Чтоб подольше не проснуться, Сбросив груз дневных оков, Нужно просто улыбнуться, Взять две пары башмаков, В путь отправиться далекий Вдаль на самом солнцепеке Белой призрачной луны. ...Сочных красок сны полны, В них надежды и огни, Лунных сказок острова. Не проснешься, хоть щипни
Проза ПРОЗА

Николай Дронин

Подарок
Екатерина Павловна была сегодня не в духе. Это чувствовалось за километр. Мы сжимались, когда слышали её крик в другом конце коридора. Точнее, они сжимались. Мне всё это было абсолютно пофигу: и эта старая дура Екатерина Павловна, и вообще вся школа. Я думал о том, что ждет меня дома. Несомненно, это что-нибудь большое и дорогое. Так, что же это может быть? Ну, например .... Э... Телевизор!? Нет! Нет! Глупость, идиотизм! Кто дарит на День Рождения телевизор? Но я же видел коробку! Она же большая! Однако что же это может быть? Пылесос? Не... Чайный сервиз? Да. Хотя на кой он мне? А может, это большой плюшевый осел? Да, скорей всего! Хотя нет. Терзаемый этими мыслями, я поднял руку и спросил у чего-то там болтавшей у доски химички: "Можно выйти?". Химичка была глуха, я только сейчас понял, что глуха! Она даже не посмотрела на меня! "Плевать", - думаю, и вышел. В туалет сразу же расхотелось. Я потоптался немного у класса и решил пойти посмотреть, как Екатерина Павловна мучает очередную порцию учеников. Тихо подкравшись к её кабинету, я с удовольствием заметил, что дверь приоткрыта. Любопытство овладело мной, я приблизился к щели и заглянул. Неудачно. Екатерина Павловна заметила меня и с криком: "Ах ты мерзавец, прогульщик, черт!!!", - ринулась к двери. Я побежал, но резко завернул на повороте и упал. В кармане звякнули ключи. КЛЮЧИ! Я тут же забыл про Екатерину Павловну, и, войдя в класс, стал думать. Так, если сейчас третий урок, то дома никого нет, следовательно, я могу вместо следующего урока пойти домой и взглянуть на него, на подарок! Увидеть и пощупать его! Мысль показалась настолько гениальной, что не медля ни секунды, сразу же после звонка я оделся и вылетел из школы. Перебежав через дорогу и крикнув вдогонку джипу "Козел!", помчался к дому. Через две минуты уже стоял у шкафа, предвкушая изумление и восхищение подарком. Действительно, коробка стояла на месте. Мысленно прикинув, что в ней могут поместиться даже целых два осла, я потянулся к ней и в ужасе отпрянул - коробка, подарочная коробка была обтянута двойным слоем изоленты (чтобы я не подсмотрел раньше времени, - мелькнула мысль). Времени на раздумья не оставалось, и не осознавая того, что делаю, я принес с кухни нож и начал беспорядочно тыкать в крышку. Разрезал, отшвырнул то, что раньше было крышкой и.... Нет! Что это такое?! Варенье, шесть двухлитровых банок варенья. Но ведь этого не может быть! Причем тут варенье? Тут должен быть мой подарок, а его тут нет! Где же он тогда? Неужели это вон тот спортивный костюм?! Осел... Сервиз... Телевизор... - все закружило меня в своем бешеном хороводе... Сам включился центр. Вагнер, " Риенци", увертюра... Сам зазвенел будильник и в форточку влетел Карлсон с лицом Екатерины Павловны. "Привет, идиот! - сказал он бесцеремонно усаживаясь на стуле. - Я этот, как его? А! Я Карлсон, который живет в 28-й квартире!" - Да, - ответил я, - а я - спортивный костюм! Карлсон обезумел и улетел. Дверь шкафа распахнулась, и оттуда вывалилась негритянка, пахнущая табаком. - На вот те французских духов, - прохрипела она, - да ты бери! Презент! Я ж их из Китая, во откуда везла! Только свари их поскорей, а то ж ведь протухнут. Жалко, ну. - Да, - ответил я, - а я - спортивный костюм! Негритянка с шумом исчезла в шкафу. У меня закружилась голова. В потолок застучали, и из-под пола вылезла корова. - Мяу, - сказала она. - Да, - заорал я, - а я - спортивный костюм! И что?!! Что вы вообще понимаете в спортивных костюмах, глупые, бездарные люди?!?! Я откажусь служить вам, и вы умрете голыми и без спортивных достижений!!! Я... Корова взревела, и дом стал рушиться. Из шкафа вывалилась негритянка, облитая французскими духами, по виду напоминавшими геркулесовую кашу и пахнувшими дворником. Все полетело вниз. Карлсон сидит на ветке и смеется. Да, а я... Удар. Темнота. Я умер? Нет, я мыслю, следовательно, существую. Подо мной кровать, рядом стена. На календаре 4 октября. День моего рождения! Я оделся и вышел в коридор. Там стояла мама, держа в руках сверток, обернутый красной подарочной лентой. - С днем рождения, - сказала она. - Вот. - Что это? - тихо спросил я, чувствуя неладное. - На физкультуру ходить будешь, - ответила мама. Я лихорадочно разорвал сверток. Так и есть! Спортивный костюм!

Петр Батуринцев

Опус о сочинении опуса
Сидя на уроке литературы, некий К. начал писать опус. Он писал, писал, упирая обе руки в голову, но опус не писался. Так он и просидел весь урок, борясь с упрямым опусом. Едва прозвенел звонок, он вскочил со стула и побежал к некому И. - провинциальной в душе и полной вдохновения личности. Некий И. располагался на первой парте перед самым учителем, но тот, к счастью, куда-то отошел - и полная свобода действий и размышлений была обеспечена. Личность И. ухватилась за голову, но ничего изречь была неспособна. Вновь прозвенел звонок, и некий К. уселся, положил опус на парту и... порвал его. "Упрямый опус", - изрек он и взял другой лист бумаги. Второй опус оказался еще упрямее первого. Он даже не позволил написать своего названия. Некий К. боролся с ним пол-урока, а потом, поняв, что здесь бессильна и медицина, порвал лист. Совершив это, он начал биться в моральной истерике и даже слушать, о чем говорил учитель. Третий опус не появился, пока некий К. не добыл у кого-то из одноклассников чистый лист бумаги. Случилось это спустя двадцать пять минут, и за эти мгновения произошло очень многое: он впервые услышал замечания от учителя, так и сыпавшиеся на него в течение двух уроков, он неожиданно понял, что его ручка давно валяется на полу, и что на столе у него остались лишь скомканные бумажки. А главное, он понял смысл своей ничтожной жизни. Он услышал голос Бога: "Восстань, пророк, и виждь, и внемли!" Для него эти мгновения пролетели минут за пять, и он вновь понял - и это видение было уже гораздо реальнее - он понял, что давно закончилась литература и идет урок химии, что голос Бога - ни что иное, как звон колоколов ближайшей церкви, а сам Бог - это стоящий над ним и что-то невнятно бормочущий химик. Очнувшись, некий К. туповато кивнул ему - и тот вроде замолчал. Одновременно с этим смех в классе как-то резко утих, и некий К. осознал, о чем его только что спрашивал химик: "Ты дурак?" А он еще головой кивнул... "Вот дурак!" - подумал некий К. о себе. Впрочем, химик вроде бы отстал и, вернувшись на свое место, продолжил лекцию. А некий К. сел ровно и принялся слушать учителя. На следующем уроке его посетили муза и меланхолия одновременно. Впустив их обеих в свою большую умную голову, он стал писать очередной опус. На сей раз сопротивление опуса было сломлено, ибо теперь на стороне некоего К. сражались союзницы - муза и меланхолия. Не посвящая читателя во все подробности творческого процесса, скажем, что опус он таки написал. Даже опусу понравилось, что с ним сделали. И они все радовались - опус, муза, меланхолия... Все, кроме К. Ему не понравилось, и он порвал радостного опуса. ...Много прошло времени: целых три урока. Все это время К. внимательно слушал учителей и что-то записывал в тетрадь. Но вот занятия кончились - и К. неожиданно вспомнил, что на сегодня ему назначена перепись химии. Ни на что не надеясь, он обреченно пошел. Пришел, уселся за парту... и вновь его посетило вдохновение - но что делать, бумаги больше нет! И тут неведомо откуда на парту его опустился листок в клеточку. Забыв, для чего ему это дали, он тут же схватил его и начал писать (на счастье К., лист оказался двойным). Он писал, писал, писал... и написал. Даже опусу было уже все равно, он спокойно поддался. Да, все-таки он написал! Но тут случилось непредвиденное - сухощавая рука химика опустилась на стол и сцапала листок. Как только ни убеждал К. химика, что это совсем не то, что нужно! Он говорил, что работу написал на два. И из глаз его одна за другой выкатывались слезы. Он рыдал, умоляя химика отдать ему работу, но тот успокаивал - мол, он порвет листок и позволит К. снова переписать. Момент сделался столь трогательным, что даже опус расплакался. Этих опусовых слез химик не вынес - и отдал опуса некому К.

Анна Десницкая

Немощность человека
Профессор Ист с самого утра был обеспокоен. Дело в том, что, глядя в телескоп на солнце, он понял, что оно вот-вот взорвется. Действительно, оно приобрело некий черный оттенок, лучи его не слепили, и звезда очень сильно грела. Он испугался, кажетcя, впервые в своей жизни. Испугался не за себя, а за свою сестру и за все человечество. Он стал звонить всюду, куда только мог, но нигде ему не верили. Ему говорили, что самый знаменитый астроном этого века, Френдшип, предсказал, что солнце взорвется самое раннее через двадцать три года. Профессор еще раз вспомнил о сестре, вспомнил и о том, что она ждет ребенка, и подумал, что если катастрофа произойдет сегодня, то ребенок уже никогда не появится на свет. Он подошел к телефону и набрал номер сестры. Она взяла трубку, и Ист снова услышал ее мелодичный голос. Он не мог сказать ей все сразу, и поэтому спросил: - Как ребенок? - Замечательно, - услышал он, - врачи говорят, что он родится через два месяца. И тогда профессор понял, что не может сказать ей правды. В конце концов, когда это произойдет, она ничего не успеет почувствовать. Пусть проживет свой последний день в радости. Он задал еще несколько ничего не значащих вопросов и повесил трубку. Ист начал было высчитывать, когда солнце взорвется, но ему надо было на лекцию. Когда он взошел на кафедру, то подумал, что, может, хотя бы ученики ему поверят. И стал рассказывать о своем открытии. Но тогда самый способный из них сказал: - Профессор, мне очень жаль, но вы ошибаетесь. Господин Френдшип предсказал, что это произойдет лишь лет через двадцать. И тогда профессору стало горько, так горько от своей никчемности, что он ушел. Придя домой, он снова стал высчитывать, когда грянет взрыв, но компьютер сломался. Пришлось считать самому, но Ист довольно хорошо знал математику. Он сверил ответ, и оказалось, что солнце взорвется в двенадцать часов тридцать минут сорок пять секунд. Сейчас было одиннадцать. Ему надо было идти на другую лекцию, но он позвонил в университет и сказал, что болен. Время шло нестерпимо медленно. Так оно тянулось лишь один раз, когда он впервые встречал Новый Год со взрослыми. Но тогда это ожидание было радостным, а теперь... Теперь ему не с кем было поделиться, разве что с сестрой. Но ей он позвонить не мог, если он сейчас услышит ее голос, то заплачет. Полдвенадцатого. Он взял Библию и стал перечитывать любимые места. Потом стал глядеть на солнце. Оно чернело. Уже двенадцать. Позвонить сестре? Нет. Он не смог. Двенадцать тридцать. Через сорок пять секунд будет взрыв. У него еще полно времени. В голове все смешалось, казалось, он сошел с ума. Ист встряхнул головой и понял, что еще всего лишь чуть меньше минуты. Нет, теперь уже двадцать секунд. Он выглянул в окно. Гуляли люди. Вон по аллее идут юноша с девушкой. Профессор знал их, они собирались пожениться, знал он и то, что этого не случится, даже если сейчас они идут в церковь. Десять секунд. Он опять взялся за Библию. Пять секунд. Четыре. В сущности, жизнь прожита зря. Он никому не был нужен, ученики не любили его, строгого, старого, только лишь сестра. Осталось три секунды. Он опять подумал о сестре, захотел в последний раз услышать ее, и привычно потянулся к телефону, но вспомнил, что у него только три мгновения. Нет, уже два. Он вскочил и подбежал к комоду, на котором стояли фотографии, и взглянул на фото сестры. Осталась секунда. Мучительно долгая секунда. Он опять подумал о сестре, и словно вся жизнь пронеслась перед ним. Он увидел свое детство, увидел, как поступает в университет, как заканчивает его, как постепенно ломается его жизнь, как его предают друзья, как он наконец становится усталым, полностью замкнутым в себе преподавателем, и в мозгу мучительно пронеслась мысль: почему? Почему жизнь не удалась? За что? И тут солнце начало чернеть и расплываться, и заняло все небо, и всюду стало темно и холодно, послышались крики, и он увидел впереди огонек. В его мозгу пронеслось, что это маяк, но что за маяк, он не понял, не успел понять, потому что в это мгновение сознание оборвалось.

Александр Плетнев

Эксперимент
Друг моего папы, химик, хотел сделать опасный химический эксперимент. "Взрывоопасно" - висела табличка на двери его лаборатории. И тут он посмотрел в окно и увидел на улице мужчину почтенного возраста, который жестами звал его. Когда химик вышел на улицу к этому человеку, там уже никого не было. Только он хотел вернуться и продолжить эксперимент, как прогремел взрыв. А неизвестный спаситель бесследно исчез.

Полина Канюкова

Чудо
Однажды со мной случилось чудо. Именно случилось, а не было - потому что чудес не бывает, они случаются. Нет-нет чуда, а вдруг и случилось... Для меня чудеса делятся на две категории: чудо дающее и чудо-наказание. Со мной случалось и то, и другое, но так как второе происходит реже, расскажу о нем. ...Это случилось летом. Тридцать километров от Твери, жаркое солнце, Волга... Но две недели сидеть в воде, ничего не делая, скучно. Поэтому особо сознательные стали проситься на экскурсию. Как ни странно, в число сознательных входила и я. Первым делом нас повезли в женский монастырь. А незадолго до этого я решилась на грех. И неважно, что это было - обмануть маму и не съесть первое в столовой (как там вообще это первое можно было есть?), или забыть о подружке и не прийти на местную дискотеку (откуда они там вообще берут такую музыку?). Так вот, это было неважно. Главное - что я решилась. ...Монастырь был великолепен - маленький, удивительно уютный. Всего восемь монахинь и несколько послушниц. Восемь лет назад в этот самый день в только что восстановленном храме состоялась Божественная Литургия. Так что день был знаменательным. Одна из монахинь очень интересно рассказывала о монастыре, а мы стояли - слушали. И тут в глазах моих потемнело. Фигуры стоящих передо мной людей словно окунули в серую краску, в холодную тень липкого ужаса... Вдруг пересохло во рту, и я как-то разом ослабла, начала падать... (Потом рассказывали, что я просто осела на землю - коленки мягко подогнулись). Меня тут же подняли, взяли под белы рученьки и отвели на скамью под раскидистым дубом. Люди взволновались - кто-то совал мне под нос нашатырь, кто-то обмахивал, кто-то искал приехавшего с нами врача... К счастью, скоро они оставили меня в покое и ушли в храм. Мама хотела остаться со мной. "Поставь за меня свечку" - попросила я. Она поняла и ушла. А я лежала на скамье под густой зеленью и думала о только что случившемся чуде. Случайность? Нет. В обмороки я никогда прежде не падала, да и с чего бы? День выдался не столь уж и жарким. Чудо? Чудо! И я так и не совершила задуманный мною грех.

Станислав Сироткин

Вдохновенное описание контрольной
Перед контрольной на перемене нужно было настроиться. В то время как добрая половина класса заучивала материал и писала шпаргалки, наш герой, закрыв глаза, мысленно возводил в квадрат, делил и умножал четырехзначные числа, строил графики. Он разогревался, входил во вкус, понимая, что он - король в этом воображаемом мире. Он был вправе карать и миловать цифры. Прозвенел звонок. Раздали контрольные тетради, написали задание на доске... Король цифр демонстративно хрустнул пальцами, взял ручку "для контрольных работ" и, как пианист перед игрой, поднял руки, собираясь нанести безжалостный удар жалким примерам. Во время работы он был похож на Бога с ловкими руками, готовыми зацепить любую цифру, не успевшую спрятаться от сурового палача.

Алексей Соколов

Наваждение
Сержант Федюкин шел по ночному проспекту, изредка озираясь по сторонам. Настроение было прекрасней некуда, ибо все в его жизни складывалось как нельзя лучше. Еще бы: утро, конец дежурства, да и весна не за горами. Настоящая весна, теплая, безо всей этой слякоти. Надо было протопать совсем немного, проспект, пару-тройку переулков, дворы, больницу и метро, а потом можно и возвращаться. Возвращаться и отдыхать. Хорошо. - Стой, мужики, - произнес он. - Покурим. Никто не спорил. Весь наряд в составе трех человек: Витька, Василича и самого сержанта остановился возле одного из ни в чем не повинных подъездов. Василич достал пачку дорогих сигарет, которыми где-то разжился вчера, а сержант спички. Небо над городом занималось слабым рассветом, скрывавшимся за низкими облаками. Где-то вдали, в центре, уже началась новая жизнь, спешившая на смену старой, той самой, что длилась всю ночь. Здесь было тихо. - Ну чо, к Галке едем на день рожденья? - спросил сержант. - Ага, - подтвердил Витек, а Василич только прыснул - на него давили воспоминания о прошлогоднем празднике. - Да, - согласился Федюкин. - В тот раз мы конкретно приняли. - И в этот примем. - В прошлый раз когда от Галки ехали, - произнес Василич, бросая в сторону сигаретный бычок. - Вон, Витек за рулем был. Бухой как Пушкин, рулит еле-еле, а ты ему еще по пьяни кричишь: "Влево давай, влево!" - Не было такого, - заявил сержант Федюкин и тоже выбросил свой бычок в сторону. - Идемте, мужики. - Да было! Отвечу! - Значит, я совсем бухой был. - Да накирялся ты по самый не балуй, - подтвердил Витек. - Я и то кое-чего помню. Ты так типа говоришь: "ну-ка тормози". А там девушки какие-то. - Ты притормозил. Так что машину на девяносто градусов развернуло! - Василич, ты где учился? На сто восемьдесят! - В школе милиции, - не к месту ляпнул Василич, и все расхохотались. Они уже добрались до последнего дома на проспекте и собирались завернуть в ближайшую подворотню. Порадовать тамошних алкашей, совершенно не ожидающих появления ментовского патруля. - Ну вот, короче. Я так подрулил к ним, а ты высовываешься и говоришь: "Девушки, а типа, а как вас зовут?". Одна такая: "Даша!" - Ну и дура, - заявил сержант. - А тебе тогда понравилось. Они снова расхохотались, вступив под свет одинокого фонаря, бросавшего свет на стены домов и каркасы деревьев, ожидающих наступления теплых времен. Рассвет становился все более явственным. Еще немного - и небо сменит цвет с черного на серый. Очень скоро. Весна. - Кстати, мужики, слыхали, Санек жениться решил! - Свихнулся он что ли? - удивился Василич. - Проблем у него нет, - кивнул сержант. - Будет теперь жене на тряпки всю зарплату спускать, и следить за ней еще, чтоб по мужикам не бегала. - Пить бросит, - вставил Витек. - Ну, это ж не смерть, а только жена! - Точно, - сквозь смех согласился сержант. - А все равно дурака он свалял. Одному круче! Пустой двор остался позади, мимо мелькнули гаражи, на одном из которых красовался шедевр настенного творчества, надпись: "Федя - евнух", а впереди возник узкий переулок, как-то незаметно вылетавший прямиком под стены местной больницы, что знаменовала своим забором границу милицейских участков. Несколько окон больничного корпуса почему-то светились, хотя согласно многолетним наблюдениям милицейского наряда, в этом корпусе расположены палаты, а в палатах в такое время свет выключают везде и всегда. Странно. - Весна, - сержант радостно втянул носом воздух и наконец-то озвучил свои мечты и чаяния. - Лето скоро. - Опять бухать. - Фигня. Они подходили все ближе и ближе к метро, где как всегда велик улов полупьяных бомжей, многие из которых после проверки оказываются далеко не бродягами. На прошлом дежурстве попался, к примеру, пьяный завкафедрой физики из какого-то ВУЗа, поднявший большой шум, когда его совершенно невменяемым нашли в переулке у станции метро. Зав. кричал, что всем им, ментам поганым, конец, потому, что он физик, работает там, где когда-то подвизался некий Капица, и вообще заморозит их всех, ибо он спец по физике низких температур, а они, менты, не знают даже второго закона Ньютона. Нужен он им больно... Да и ему тоже... - Не трогай, - осадил тогда Витька Федюкин. - Это великий человек. Он готовит людей, благодаря которым у нас есть холодная водка. Так наряд и ушел, оставив профессора трезветь в одиночестве, а не в КПЗ. - Ну, - глянув на часы, сказал Василич. - Приду, "Убойную силу" посмотрю. Круто! - Не, - отрубил сержант. - Мне не прет. Я лучше видик покручу. Старье какое-нибудь. "От заката до рассвета" там. - А у тебя вторая часть есть? - Отстой. - Почему? - Да... - сержант хотел аргументировать свой ответ, но тут неожиданно замер, остановился, будто бы некто незримый приклеил его ботинки к асфальту. Глаза патрульного округлились, словно ему явилась толпа пьяных гоблинов, а губы задрожали, и казалось, что Федюкин хотел сказать нечто важное, но забыл, как это делают. - Я, я, - мямлил сержант, а еще через миг его рука превозмогла общее оцепенение и махнула куда-то в сторону больничных корпусов. - Чо? - оживился Василич. На миг ему почудилось, что сбылась-таки его мечта и он совершит подвиг. Спасет там женщину от насильников или поймает международного террориста. Была у него такая ментовская мечта. Но в той стороне, куда глупо тыкал сержант, не было ни насильников, ни бородатого южанина с четырьмя базуками за плечами. Там был только корпус, пара горящих окон и старуха у одного из них, смотревшая толи на милицию, толи на оживающий после ночного оцепенения город. Больше ничего. - Ы-ы-ы! - выдавил наконец сержант, провел рукой по глазам и присел на корточки. - Тьфу!! - Ты чо? - потрепал его за плечо Василич, - скрутило, что ли? Сержант Федюкин поднял глаза и снова взглянул на больницу. Там все оставалось таким же, только старуха, насмотревшись в окно, повернулась и двинулась куда-то в глубь палаты. Идти ей было трудно, это заметно даже снизу, издалека. - Ну, чо случилось! - не выдержал Витек. - Бабку видели? - Ну? - Да наваждение у меня было! Показалось - мать моя, покойница. Тоже тут лежала, в этой самой палате, - сержант сделал глубокий вдох, резко выдохнул и добавил: - Пригляделся - ничего общего... ...Дальше шли молча - сержант первым, остальные чуть позади. Лакированные ботинки аккуратно ступали по лужам, обильно растекшимся по асфальту, но Федюкин как-то не слишком обращал внимания - куда он идет. Просто шел, и все. Только теперь он заметил, как серо все вокруг, и эта самая серость не так уж прекрасна, ибо в большом количестве приесться может все что угодно. И подворотни, и номера люкс. Второе, наверное, даже быстрее. Надо ж! Сейчас вот мать вспомнилась, а выходит, она уж семь лет как умерла. Опустили себе гроб в жерло крематория, урну снесли в колумбарий, чтобы не особо тратиться - и все. Семь лет назад он стоял вон под теми окнами и кричал: - Мама! И она выходила, а он махал рукой и пытался всеми правдами и неправдами передать гостинцы, потому как в больницу по старому, еще советскому обычаю не пускали ни под каким предлогом. Хотя для подобной изоляции поводов не было, сержант узнавал. Семь лет? Точно. Ему уже тридцать один год, тридцать первая весна его жизни. Почему он совсем не помнит, как прожил последние годы и что на их протяжении делал? Может, потому, что нельзя сосчитать все однообразные дежурства, а дни рождения Галки слились в одну большую попойку с перерывами на маленькие, типа локальных дней рождений и праздников? Они завернули в переулок, который вплотную подходил к станции метрополитена. Здесь, как и всегда, отлеживался незадачливый мужичок средних лет и такого же достатка. Наряд остановился чуть позади, а сержант посветил мужичку в лицо своим фонарем: - Эй, ты чо? Плохо тебе? - Иди ты на... - Значит, хорошо, - сержант не сильно толкнул мужичка ботинком и так, для порядку, сообщил: - Поднимайся давай, милиция. Интересно, а помнит ли этот мужичок, сколько лет он пьет и сколько валяется по подобным закуткам? А, фигня. - Идем. - А с ним чо делать? - спросил Василич. - Пусть валяется. Чего с него взять! И они пошли дальше, миновали площадь у метро, где имелся свой опорный пункт, а значит, и делать тут было нечего, выбрались на улицу, где располагалось их отделение, а над городом уже рассвело. Пройти оставалось всего ничего, но ноги сделались как ватные. Только сейчас, под самый конец дежурства сержант понял, насколько же он устал. Страшно устал, а ведь впереди еще долгая дорога до дома. Мама. Когда-то он точно знал, что придя домой, сможет просто лечь на диван и закрыть глаза, отдохнуть хоть немного, а на столе его будет ждать теплый и вкусный ужин. Нет, он вовсе не лентяй, просто готовить не умеет. Так и не научился. По левую руку от молчаливого наряда осталась небольшая, полуразрушенная церковь. Странное место, от отделения минут десять, а ведь никому и в голову не приходило зайти внутрь. Помнится, пару раз он в патруле возле нее стоял, на Пасху там, или на Рождество. Забавно было. Особенно крестный ход, с флажками этими, как бишь их там?.. хоругви! Забавно. Он, ведь, кажется, тоже крещенный, а в церкви ни разу не был. Предлагали, а он отвечал: "чего я там забыл?" И действительно, что? Похоже, забыл что-то. - Все, - дабы хоть как-то разрядить обстановку, вставил Василич. - Догулялись. Конец. Конец. А ведь и правда. Два дома, не больше, а потом одинокий путь через весь квартал, пустая квартира. Может, Санек не такой уж и дурак-то, что жениться надумал. По улице вяло тащился Колян, парень, известный всей здешней милиции как продавец книжек, торговавший с лотка у метро. Видная личность, всегда знал, когда поднести новенький детективчик милицейскому сержанту, потянувшемуся вдруг к высокому искусству. - Здорово, Колян! - Здорово! - Торговать? - Ага. - А Лермонтова какого-нибудь у тебя нету? - Нет. А зачем он? Не берет никто. Надо же, действительно наваждение какое-то! И кто его за язык дернул про Лермонтова сказать? Ведь он его всю жизнь ненавидел, с детства. Пушкина еще так себе, а вот Лермонтова на дух не переносил. В отличие от мамы. Наваждение. Очень легко снимается выпивкой, но как представишь себе бутылку, так сразу же дурно становится. Будто с похмелья. Тоже не поймешь, почему. Светлые квадраты окон милицейского отделения становились все ближе и ближе, а сержант Федюкин с каждым шагом понимал, что чего-то он такого не сделал, а стоило бы. Или наоборот. А вдруг было что-то такое, чего делать не следовало ни под каким предлогом, а он... - Ну так как насчет Галки? - Я не еду, мужики. - А чего так? Сержант только плечами пожал. Не хочется. - А куда пойдешь? - Куда-нибудь, - снова развел руками Федюкин. - Тут, ребят, очень много мест, где я никогда не бывал.
Стихи СТИХИ

Вера Павлова

* * *
Глупая! Ну что с такой возьмешь? Можно только плакать и смеяться. Снова забываю книжный нож На листах потерянного счастья. Снова улыбаюсь поездам, Принимая смутную тревогу... Новогодний стелется январь, Словно пес, подкравшийся к порогу. Снова достаю из стопки книг Ту, в которой место есть надежде, Снова все пишу на чистовик, Снова глупая, какой была и прежде. * * * Давно опустела рябина, И небо секли провода, И осень из рук уронила Два плавных кленовых листа. И путая челку, в сомненье Сидела на старом крыльце, И зимние тени забвенья Уже проступали в лице. * * * Как быстро это лето тает, Скрываясь в дыме облаков, И небо снова наполняет Слезами одинокий ров. И в темноту нездешней бури Арфист вплетает свой мотив, Глазами загнанной косули Измерив облачный обрыв. И потихоньку гаснут звуки, Сгорая вехами пути. ...И грея каменные руки, Арфист их прижимал к груди.
Сказки СКАЗКИ

Николай Поплавка

Поросенок
Жил-был старик. Все, что у него было - это только один поросенок. Однажды поросенок пропал. Старик очень расстроился, ведь это был его единственный друг. Он ходил по лесам и горам и искал друга. Однажды он увидел в горе большую расщелину, в которой лежал скелет его поросенка. Старик тут же спустился туда и сел над скелетом. Вдруг он заплакал - ведь теперь он остался совсем один. Собрав кости поросенка, он похоронил его у себя дома.

Павел Дмитриев

Старуха
Пришла бабулька к высокой горе и увидела, что на горе - вечеринка драконов. Так как один из них причинил боль ее клубочку ниток для свитера, она вызвала его на поединок (предварительно забравшись на гору). Старуха взяла свою клюку и начала долбить дракона. Тут на выручку ему подоспели другие драконы, но им не повезло - ведь старуха была потомком Зигфрида.

Мария Баратова

Бутерброд
Однажды мальчик шел к себе домой. К нему прибежал тигр и хотел его съесть, но мальчик, как оказалось, был волшебником, который шел с волшебными вещами от колдуньи. Когда тигр бросился на него, мальчик достал из корзинки бутерброд. И бутерброд начал расти, а мальчик сел на него и улетел.
Этюды ЭТЮДЫ Кого мы назовем счастливым человеком? И не будет ли нам его жалко?

Александр Исаев

Это случилось два года назад, зимой. Было очень холодно. Мы с родителями пошли в магазин за покупками. Родители ходили по магазину, выбирая товары, а я стоял в ожидании их. Когда их беготня кончилась, они сказали мне: "Пойдем!" Я двинулся к выходу, но остановился. В магазин вошли двое. Двое людей. Мужчина и женщина. Им было около пятидесяти лет. Они были очень плохо одеты, и все сторонились их. От них неприятно пахло. Они подошли к батарее и пытались отогреться. Я не уходил, я смотрел на них. Когда они хоть как-то отогрелись, мужчина достал целлофановый пакет с каким-то содержимым. Когда он его разворачивал, у женщины загорелись глаза, и она, потирая руки, наблюдала за каждым его движением. В пакете была капуста. Обычная порубленная капуста. Они по очереди брали ее руками и ели с огромным аппетитом. Съели они не все - мужчина что-то сказал женщине и убрал пакет. Я видел, сколько радости было на их лицах. Они были счастливы. Потом зашла сестра, позвала меня - и больше я их не видел.

Полина Канюкова

Он вернулся. Я ждала его столько лет - и он вернулся. Друг. Я помню, для меня был шоком его отъезд. Отъезд в Америку. Он говорил, что через год вернется. Но не вернулся. А я ждала его и надеялась, мы действительно были хорошими друзьями... Я написала ему письмо, но он не ответил... Хотя, может, письмо просто не дошло. И вот он вернулся. Я бы не узнала его на улице, но он пришел в школу, в наш класс. Он вырос, по-другому говорил, у него была ультрамодная прическа, которая ему не шла. Он сказал нам пару общих фраз и сел за последнюю парту. Точнее, почти лег на последние два стула. Учительница английского уговорила его остаться на урок. По ее просьбе он вышел к доске и рассказал, какая у него школа, какие там нравы... А я смотрела на него, и мне было жалко. Жалко себя. Я ждала его столько лет, не зная, что жду абсолютно чужого человека. Счастливого и чужого. Да, он был счастлив - он имел все, чего хотел. Он, как и все, носил яркие толстовки и слушал рэп. Он стал там как все, и стал доволен собой. И казалось, мы, бывшие друзья, не были уже нужны ему... Да так оно и было. У меня на глаза наворачивались слезы - разве не с этим человеком мы рисовали слонов на алгебре? Разве не он придумывал шутки, которые смешили весь класс? Разве не он давал списывать геометрию? Разве не с ним мы обсуждали исторические книги? Значит, не с ним... Мне действительно было жалко. Жалко тех самых слонов.
ПО-МОЕМУ! ПО-МОЕМУ!

Анна Королева

Не только о лошадях
Движение - жизнь. Движение - это жизнь для лошади. Это стихия, ее стихия, - она создана для бега. Попробуйте запереть лошадь в конюшне. Она не проживет и месяца. Так и человек, лишенный возможности проявлять свои чувства, эмоции; лишенный жизненной цели, он постепенно увядает, как маленький слабый цветок. У каждого человека своя цель в жизни, "соль жизни". С ней он живет, к ней стремится, пока жив. ...Лошадь стремится к победе, она хочет прийти к финишу первой. Это ее, и только ее победа.

Эмин Мамишов

Я бы сделал так...
Будь я всемогущим - я бы сделал так, чтобы ученики учили учителей. Мне хочется, чтобы учителя почувствовали, как это неприятно, когда в дневнике стоит двойка. Тебе обидно, хочется плакать, но ты не можешь ничего сделать. А еще хорошо, чтобы богатые относились к бедным как к равным себе, ведь это так неприятно - когда тебя унижают! И еще пускай взрослые обращаются с детьми как с равными. Это тоже неприятно - чувствовать, что к тебе относятся как к маленькому. Ты доказываешь, что уже достаточно взрослый, но и это не помогает.

Мария Данилина

Мой всемогущий друг
Если бы мой друг обрел всемогущество - он стал бы поэтом и отправился в древний мир, чтобы написать стихи о древности. Сделал бы себе робота-художника и поселился на Плутоне. На день рождения облетел бы всю Вселенную и вернулся на Землю, рассказав стихами о своих странствиях. А потом он стал бы умным и добрым человеком и узнал бы о людях много нового. Через несколько лет ему надоело бы всемогущество и он стал бы обычным земным человеком, а всемогущество отдал в хорошие руки - или вообще никуда. Так и летало бы оно по свету, а мой друг никогда и не вспомнил бы, что однажды уже исполнил свои мечты. Став человеком, он понял бы, что мечта есть мечта, пускай она даже совсем невыполнимая. А если мечты всегда будут осуществляться - так жить совсем неинтересно, ведь все мочь - это все равно что не мочь ничего. Все время устаешь, и скучно жить однообразной жизнью. Всегда чего-то хочется, а как исполнится - так уже и неинтересно. Такова жизнь - ничего не изменишь, а века текут...

Илья Кондратьев

Деньги в жизни человека
Я думаю, что деньги играли, играют и будут играть главную роль в жизни человека. По количеству денег судят о человеческом достоинстве. Но люди, у которых много денег, чаще всего сходят с ума. Золото в старину считали сильнее самого сильного яда. Человек, у которого много денег, может убить кого-нибудь только из-за того, что он богат. Золото можно считать и слугой, и другом, и даже врагом. Бывают люди очень скупые - и бывают щедрые. Но и скупые, и щедрые люди могут быть плохими. Скупой человек бережет каждую копейку, каждый грош. Скупые люди - дурные. Они могут обругать, избить и даже убить того, кто, по их мнению, украл у них одну или две копейки. А вот щедрым человеком быть и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что все окружающие тебя любят, берегут. А плохо из-за того, что щедрость может завести тебя в могилу, ведь щедрого человека все любят, но когда у него кончаются деньги - его начинают унижать и в конечном счете смешивают с грязью. Недаром говорят, что деньги правят миром. Но я думаю, что сила не в деньгах, а в правде. Ведь если человек прав, то он всегда будет прав. А богатый будет прав лишь из-за того, что у него много денег. Но это уже грязная правда.
У книжной полки У КНИЖНОЙ ПОЛКИ

Петр Батуринцев

«Дюна» Фрэнка Герберта
Издательство "Аст" не зря выпустило ее в серии "Золотая библиотека фантастики". Это настоящая философская фантастика, в ней не встретишь банальных перестрелок из лучеметов. Эту фантастику не так просто прочесть и не так просто понять, но она оставляет неизгладимое впечатление. Действие романа разворачивается в 101-м веке (н.э. ?!). Вселенной правит тиран - император Шаддам IV. Фрэнку Герберту удивительно точно удалось передать обстановку того времени. Здесь отсутствуют компьютеры, но человеческий разум развился настолько, что теперь он гораздо мощнее и стремительнее любой ЭВМ (так что нам есть к чему стремиться, правда?) - и это, кстати, не слишком характерно для фантастики. Все время, пока ее читаешь, книга держит тебя в мрачном настроении, в настроении мира "Дюны", который так непохож на наш - и так ясно, так реалистически представляется. Но, конечно, сложнее всего тут понять не сам мир, а человека в этом мире. Все люди здесь похожи, одни просто злые, а другие "хорошие" злые, и лишь избранные, пророки и ментаты, нейтральны. Даже главный герой романа, Пауль Муад'Диб, принц Каладана и будущий правитель Арракиса, не лишен своей доли зла. Читатель видит в нем умного молодого человека, которому предстоит всех спасти - и в то же время он сам признает, что загубил жизней в несколько раз больше, чем Гитлер. И тут читателю дается выбор. Он должен сам для себя понять, кто же главный герой, Мессия или Еретик? Здесь, как говорится, "каждому свое". Не всякому читателю под силу одолеть эту эпопею, а тем более понять ее. Ведь "Дюну" невозможно понять целиком и сразу, невозможно понять до конца, таков уж придуманный автором мир.
На вечном приколе НА ВЕЧНОМ ПРИКОЛЕ. Фразарий Из школьных сочинений Ельцин отказался от престола и произвел на престол своего наследника. В то время правил Сталин. Тогда началась война между Москвой и Татаро-Монголами. Это было в 1941 г. Здесь она использовала свою главную нравственную ценность: ум. С чем только не сравнивается этот путь: и со стрелой татарской воли, и с тоской безбрежной. Позже он остановится на степной кобылице. Церковь, подпоясанная резными деревенчатыми кружевами.

Последнее обновление: 19 февраля 2001 года.

К Началу Странички (0,3 Кб) Главная Страничка (0,28 Кб)